В дарохранительнице Иисус… Тот же Иисус, Бог и Человек, который некогда ходил по палестинской земле, Тот же, который взошел на небо… Тот же самый… в Дахау!
«Клехи» занимают особое место среди свидетельств о концлагерях, потому что эта книга сосредоточена на католических священниках. Среди оставивших воспоминания были разные люди — и верующие, и атеисты; но как переносили этот ад люди, всю жизнь посвятившие Богу. Конечно, на слуху Максимилиан Кольбе, но это — яркое пламя подвига. А ужасная повседневность? Многим ли священникам удалось сохранить свою веру и до конца остаться человеком? Если удалось, то каким образом?
Отец Генрих Маляк был польским священником, на момент своего ареста он служил всего лишь год. Ему довелось пройти несколько концлагерей: Штуттхоф, Заксенхаузен, Дахау. Бессчетное количество его друзей и наставников умерли у него на глазах. «Клехи» — книга-свидетельство о зверствах нацистов, книга-памятник погибшим, и одновременно, хотя автор, думаю, не пытался достичь этой цели — ценное духовное послание.
Священники в концлагерях относились к особой категории, второй по ненависти после евреев. Горько, что в то же время многие считали их привилегированными — ведь Апостольский престол действительно пытался улучшить условия их содержания путем переговоров, но, как свидетельствует о. Генрих, обычно выходило только хуже: исполнение договоренностей оборачивалось для узников еще большими издевательствами. Тем не менее, даже в таких условиях порой удавалось служить мессу, а в бараках перед отбоем шелестело: «Помолимся, братья…» И они молились, в том числе и за своих мучителей.
О. Генрих не приукрашивает действительности. Часто в ответ на предложение помолиться за капо или эсэсовцев обрушивались тонны яда и сарказма. Кто-то молился, кто-то не мог. Отец подчеркивает, что порой молиться было вообще невозможно, потому что когда человек сведен до уровня истощенного животного, валяющегося в грязи, о молитве не может быть и речи. Но — случаются ночи, случаются дни. Иной раз удается не только прочесть дюжину Розариев, но и устроить в бараке Мессу. А было дело, для служб даже выделили часовню. И как удивительно было сознавать, что в Таинстве Евхаристии Христос нисходит даже в Дахау.
Многих концлагеря убедили в том, что Бога нет — ведь Он не допустил бы такого. И это понятно; не так уж трудно размышлять о Божьей воле, сидя на удобном диване, в безопасности и комфорте. Совсем другое — пронести веру через мучительный ад. Но ведь некоторым удалось. О. Генрих и многие его товарищи уверяли себя и других, что в их страданиях и в страшных смертях сокрыт смысл, которого они не в силах понять. Кто-то, толкая на последнем издыхании тяжеленную телегу, думал о Крестном Пути. Кто-то, вспоминая о заповеди любви, отдавал другому свою порцию хлеба. Кто-то непрестанно ворчал на силы небесные, а потом украдкой молился. Да, действительно, Христос был и в Дахау, и не только в Евхаристии. О. Генрих так описывает своих товарищей, что, кажется, мартиролог Церкви следовало бы пополнить сотнями имен.
Принесение даров… Oremus… «Десница Господня сотворила силу, десница Господня вознесла меня: не умру, но буду жить и поведаю о делах Господних…» Страшный парадокс. Вокруг алтаря на соломе лежат двести священников, грязных, завшивленных… вокруг проволока, неволя, страх… и эти слова… Возьми, Господи, возьми этот дар за друзей тут и по ту сторону проволоки… за недругов, чтобы остыли от ненависти, ибо только она порождает ад уже на земле… возьми за тех, что живы, и за тех, кто в приступе отчаяния ночью пошел на проволоку… возьми за наши опустошенные приходы, за пустые костелы, в которых угасли вечные лампадки перед дарохранительницами… пусть наш прах выпросит пред Твоим Ликом воскресение… Sanctus! Sanctus! Sanctus!
Hoc est enim Corpus meum… Hic est enim Calix Sanguinis mei…
Господь и Бог пришел в Штуттхоф. Сделался узником концентрационного лагеря, в бараке №5, в Страстной четверг празднует Пасху со своими учениками, ибо через несколько дней Он уже будет снова предан смерти в этих учениках, членах Его мистического Тела…
Но о. Генрих рассказывает не только о священниках. Для него каждый встречный — прежде всего человек, а потому он нашел добрые слова и в адрес врагов. Потому что были среди них чудовища, а были люди, которые пытались, несмотря ни на что, проявить человечность.
Личные воспоминания перемежаются здесь с выдержками из дневников Геббельса, речей Гитлера и прочими фрагментами и пояснениями — чтобы был понятен контекст происходящего в лагере.
Кажется, что читать «Клехов» именно в этом издании (но другого, увы, пока нет) читателю не-католику (или начинающему католику) будет сложнее: здесь много формул на латыни и литургических терминов, которые часто остаются непоясненными, многие события привязываются к литургическому году, и в целом достаточно моментов, которые могут быть непонятными. Но основная сложность в другом и для всех: тяжело это все, мучительно, как, впрочем, и любая книга воспоминаний о концлагерях.
Тем не менее, читать такие книги нужно. Они остаются не только страшным свидетельством того, на что способны люди, но и ценным посланием о том, как важна человечность каждого из нас. Мы не знаем, как бы мы повели себя в тех условиях, но в наших силах прямо сейчас научиться видеть в человеке человека и протянуть ему руку помощи, несмотря ни на что.
Книга вышла в издательстве «Соль» в 2007 году.
Читайте также: Цитаты из книги «Клехи»